1
23
ТЕТ-А-ТЕТ
Это было в Китае, куда я попал вме-
сте с Горбачевым. У Михаила Сергее-
вича была такая манера брать с собой
в заграничные поездки команду людей
разных специальностей, в том числе и
деятелей искусства. В тот раз это были
писатели Залыгин и Айтматов, кардио-
лог Чазов, композитор Паулс, из акте-
ров – Леня Филатов, Софико Чиаурели
и я. Мы приехали в страну накануне
трагических событий, когда были по-
давлены студенческие волнения. Пер-
вое впечатление от Пекина – это эйфо-
рия, царящая в городе. Всюду – толпы
людей, демонстрации, охваченные ра-
достным возбуждением молодые ре-
бята – идущие пешком, едущие на гру-
зовиках, восторженные, счастливые,
улыбающиеся... И даже сидящие на
площади студенты, объявившие голо-
довку, не меняли эту картину общего
огромного революционного подъема.
Это ощущение я никогда не забуду.
Нас вместе с Горбачевым поселили в
резиденции, окруженной забором. За
ним постоянно ходили толпы студен-
тов и радостно орали: «Горби! Горби!
Выходи к нам!». И Горбачеву так хоте-
лось выйти в эти революционные мас-
сы, но помощники его удерживали,
потому что он был гостем официаль-
ных кругов и не имел права выходить к
студентам и высказывать какие-то
свои взгляды на этот счет. А потом на-
ша делегация встречалась в Народном
собрании с руководством Китая. По-
мню, глухо зашторенные окна, и впе-
чатление, что ты – в другом мире, но
это здание находилось прямо на той
самой площади, и за шторами бушевал
океан студентов. Когда мы уехали –
началась расправа над этими ребята-
ми. Для меня это было очень тяжело,
потому что я видел их – счастливых,
радостных – и это было как праздник.
Но каким же трагичным стал его фи-
Помню, в юности меня
потрясла своей гениаль-
ностью строчка Лермон-
това из «Мцыри»: «Тебе
есть в мире, что за-
быть». Это с горечью го-
ворит юноша, жизнь ко-
торого настолько бедна
была впечатлениями,
что все их легко вмеща-
ла его память.
Жизнь Кирилла
ЛАВРОВА, народного
артиста страны, художе-
ственного руководителя
Большого драматичес-
кого театра имени Г. То-
встоногова, члена
Санкт-Петербургского
Английского клуба,
Кавалера Золотого
Почетного знака
«Общественное призна-
ние» настолько богата
впечатлениями, что ему,
наоборот, очень трудно
оценить, что же было
самым ярким в его жиз-
ни.
Семь эпизодов, о кото-
рых он рассказал, на-
верное, неравноценны
по их значимости в судь-
бе Кирилла Юрьевича и
глубине пережитых в
связи с ними чувств. Это
лишь семь фрагментов
его жизни. Так их и при-
нимайте.
ЛА
ВРО
В
Н
А
ЛАВРА
Х
НЕ МОЖЕТ ПОЧИВАТЬ
семь эпизодов из жизни артиста
Эйфория
pg_0002
3
Дружба
2
Удивление
ТЕТ-А-ТЕТ
24
нал...
Помню, в другой поездке с Михаи-
лом Сергеевичем Горбачевым – в США
мне очень понравился госсекретарь у
Рейгана – Шульц. На приеме в нашем
посольстве в Вашингтоне мы с Мишей
Ульяновым были представлены ему тог-
дашним нашим министром иностран-
ных дел Эдуардом Шеварднадзе.
У нас зашел разговор об актерской
профессии. Мы нашли, что у актеров и
политиков немало общего в их деятель-
ности, и Шульц рассказал, что он тоже
всегда волнуется перед публичным вы-
ступлением, и что это волнение необхо-
димо – иначе речь его не будет иметь ус-
пеха. Потом нас всех пригласили перей-
ти в большой зал, предварительно выст-
роив «кишкой». На входе в зал стояли
Горбачев и Рейган и с каждым здорова-
лись за руку. Наш Горбачев был такой
бодрый, крепенький, розовенький. А
Рейган был в гриме, под которым про-
глядывало такое увядшее старческое ли-
цо. И когда он протянул руку – ручка бы-
ла такая слабенькая, сухонькая, дряб-
лая... Рука эта меня очень поразила, по-
тому что Рейган всегда так уверенно дер-
жался – такая типично американская ма-
нера – каждый их них всегда супермэн, а
уж Рейган со своей былой актерской би-
ографией казался супер-супермэном. А
на самом деле силенок-то уже не было...
Я очень любил Константина Михай-
ловича Симонова. У нас с ним большая
дружбы была. Она возникла как-то со-
вершенно случайно. Он приехал к нам на
премьеру спектакля по своей пьесе «Чет-
вертый» А у меня там был такой малень-
кий острохарактерный эпизод, и я играл
его довольно смело и остро. Кстати, отец
мой, замечательный артист, посмотрев
меня в этой роли, а до того скептически
настроенный по отношению к моему
пребыванию в театре, признал меня как
артиста и сказал: «Наверное, ты был
прав, избрав эту профессию». Ну, я от-
влекся. Так вот Симонов был у нас на по-
следних репетициях, и потом, после пре-
мьеры, на банкете, он подошел ко мне и
предложил сыграть Синцова в «Живых и
мертвых», которых собирался экранизи-
ровать Александр Столпер. Я, признать-
ся, несколько опешил. А роман тогда
пользовался большим успехом, и я был
им тоже увлечен. Я говорю: «Но Вы же
написали, что Синцов – такой русский
богатырь, а я...». «Ну, – засмеялся Симо-
нов, – если Вас это смущает, я напишу,
что он был среднего роста...» А потом,
когда Симонов привез меня к Столперу,
на роль Синцова уже никого больше не
пробовали. Я был утвержден сразу. Во
время съемок Симонов был постоянно с
нами. Как-то он привез меня к себе на
дачу, вытащил свои фронтовые дневни-
ки и сказал: «Вот, читай, откуда вышли
все «Живые и мертвые».
Помню, снимали мы под Калинином
большой эпизод вместе с Толей Папано-
вым. Зимой снимали, а жили почти во
фронтовых условиях – приезжали на
съемочную площадку – в окопы – и тор-
чали там днями и ночами. Плюс взрывы
все время, стрельба... И вдруг однажды
ночью прямо к нашим окопам подкаты-
вает военный газик и из него вылезает
Симонов: «Ну, где вы тут, мои доро-
гие.!» И шофер вытаскивает ящик вод-
ки, снеди, – и мы тут, прямо на морозе,
устроили маленький сабантуй. И такое
ощущение было, как будто все на самом
деле: что мы на настоящей войне, и при-
ехал настоящий военный корреспон-
дент Симонов... И вот это ощущение, ко-
торое он создал на этой картине, нам
очень помогало. И мы действительно
жили этой картиной...
Мне очень нравился Константин
Михайлович. Своей манерой, своим ви-
дом. В нем была мужественность, он
был окутан ореолом прошлой войны,
когда он как военный журналист всегда
шел в самые горячие точки, ползал на
брюхе под пулями, ходил на подводной
лодке, летал с летчиками. И вся его во-
енная лирика, и любовь эта красивая с
Серовой – все это создавало вокруг него
какой-то притягательный ореол. Я слу-
жил в армии в общей сложности 8 лет –
начал в 43-м году – и помню, что почти
у каждого солдата тогда в гимнастерке
были бумажки с его стихами. Его поэзия
была очень популярна – тема была уга-
дана им точно – военная лирика. У каж-
дого ведь осталась зазноба – и вопрос
об их верности, ждут ли его, дождутся
ли, останется ли он жив-здоров волно-
вал всех... А позже – послевоенный Си-
монов, который всегда красиво, эле-
гантно одевался, был такой русский Хе-
мингуэй. Потом, когда я побывал на Ку-
бе и видел дом Хемингуэя, его фотогра-
фии, – то нашел много общего с Симо-
новым. Константин Михайлович был
красив во всем. Он очень красиво ел – я
иногда приезжал к нему прямо с поезда,
и мы завтракали вместе. Он любил отла-
Одно из посещений М. Горбачевым БДТ
pg_0003
4
Память
25
мывать, а не отрезать хлеб, аппетитно
макал его в масло, а в то же время он
был очень хорошо воспитан – его отец
был из русского офицерства. У Симоно-
ва были красивые сильные руки, кото-
рые умело набивали знаменитую Симо-
новскую трубку. Он и мне подарил пару
очень хороших трубок – обкуренных,
вкусных...
К слову, у него была достаточно
сложная жизнь, он совершил много
ошибок в молодости, когда он, совсем
еще мальчишкой, получил всю эту сла-
ву. Симонов рассказывал мне, что он не
очень красиво вел себя во времена
борьбы с космополитизмом. Но он был
искренен тогда в своем заблуждении, а
потом, когда он многое понял, он очень
тяжело это переживал. Помню, мы еха-
ли с ним из Ленинграда в Москву в од-
ном купе, выпили крепко, и он расска-
зывал о себе и своих ошибках. До сих
пор слышу его голос: «Ну, по молодости,
по молодости-то я натворил всего... Но
теперь, теперь нельзя!..»
И то, что он нашел в себе и мужест-
во и ум, чтобы переоценить свою жизнь,
мне тоже было дорого в нем. В послед-
ние годы он будто замаливал свои
ошибки – помогал диссидентам, помо-
гал молодым, которые не могли про-
биться – например, Леше Герману, ко-
торый только делал первые шаги в ки-
нематографе.
Симонов влез в большой скандал с
нашим генералитетом, который требо-
вал резать картину «Живые и мертвые»,
потому что не хотел показать, как драпа-
ли наши солдаты в начале войны...
Константин Михайлович подарил
мне свою фронтовую фотографию, та-
кую измятую, потертую, которая мне
очень дорога: ему там года 23–24 – та-
кой лихой солдат в пилотке, с папиро-
сой в зубах. И подписал: «От тоже Ки-
рилла – одного из военных корреспон-
дентов». А когда он умер, я был в Моск-
ве на прощании с ним. Он завещал раз-
веять свой прах на поле, где принял пер-
вый бой. Когда я встретился с фотокор-
респондентом, с которым Симонов был
дружен, я сказал ему, что очень хотел
бы побывать на этом поле. И он ответил:
«Поехали!» У меня выдалось три сво-
бодных дня, и мы отправились под Мо-
гилев. Там, на поле, стоит камень – ва-
лун такой, и написано: Симонов. Так, на
этом поле, я и простился с Константином
Михайловичем, который живет теперь
лишь в моей памяти...
Кстати, в тех краях я познакомился
тогда с замечательным мужиком Васи-
лием Константиновичем Старовойто-
вым – председателем колхоза «Рас-
свет», дважды Героем Соцтруда, кото-
рого не так давно посадили в Белорус-
сии и держали в камере больше года –
восьмидесятилетнего старика... – У них
были какие-то конфликты с Лукашенко
еще с тех пор, когда оба они были пред-
седателями колхозов... Я, как узнал об
этой беде, естественно сразу написал
Лукашенко письмо с просьбой изменить
Старовойтову меру пресечения и осво-
бодить его из-под стражи, но получил
отказ из администрации президента.
Слава богу, сейчас старика освободили,
но он уже совсем больной вышел.
Дед мой по отцу был директором
гимназии в Петербурге, на Крюковом
канале – была такая гимназия Импера-
торского человеколюбивого общества
для бедных детей. У меня есть фотогра-
фия, где мой дед с бабушкой Елизаве-
той Акимовной в кругу учителей этой
гимназии. Дед был ярый монархист и,
естественно, совершенно не принял ре-
волюцию и в 18-ом или 19-ом году эми-
грировал. Конечно, он уговаривал и
мою бабушку, чтобы она поехала с ним,
но она категорически отказалась и оста-
лась с тремя детьми в голодном Петро-
граде. А дед уехал сначала в Стамбул,
потом – в Париж, а осел в Белграде, где
преподавал литературу и русский язык в
Русском доме – в Белграде тогда посе-
лились более 300 тысяч русских. Время
от времени дед присылал домой какие-
то открыточки, и до 35-37-х годов от не-
го поступали какие-то весточки. Но по-
том это прекратилось. Мой отец никогда
не скрывал, что дед – эмигрант. И даже
в самые суровые годы писал во всех ан-
кетах: «Отец – монархист, уехал в эмиг-
рацию, живет в Белграде, адреса его не
знаю и связи с ним не поддерживаю».
Что было правдой. И, надо сказать, мо-
жет, именно поэтому отца моего и не
арестовали. Кстати, вслед за отцом, я
тоже никогда не скрывал, что дед мой
был монархист и писал об этом во всех
анкетах. Однажды в КГБ мне как-то да-
же сказали: «Что вы все пишете про де-
да.! Отец ваш здесь живет, а про деда
нам не интересно».
К счастью, нашу семью волна арес-
тов вообще не коснулась. Хотя однажды
моя мама (а они разошлись с отцом,
когда мне было лет пять), вдруг спешно
снялась с места и мы зачем-то укатили в
Саратов, где прожили полтора года. Со
мной, конечно, не делились на этот счет,
но, возможно, что это был один из спо-
собов спасения (тогда так многие пыта-
лись избежать арестов). А маме было
чего опасаться, поскольку ее отец был
«белым» офицером, штабс-капитаном
Павловского полка. Правда, моя бабуш-
ка, Ольга Леонидовна, с ним тоже разо-
шлась еще до революции, – дед закру-
тил какой-то роман «на стороне». Ну,
конечно, все фотографии деда в семье
были уничтожены, сожжены. Но и это не
всегда спасало в те годы.
В 60-х годах я впервые поехал за
границу, и – надо же так случиться! - в
Белград. На фестиваль с картиной
«Живые и мертвые». Когда я уезжал,
отец мне сказал: «Я знаю, что это очень
трудно, но я буду тебе очень признате-
лен, если ты вдруг найдешь какие-то
следы деда, хотя, думаю, что его уже
нет в живых. И дал мне три адреса,
времен начала 30-х годов. И вот я в
Белграде. Ноябрь. Мрачный, дождли-
вый город. После очередного меропри-
ятия меня привозят в гостиницу, я чуть
выжидаю, выглядываю, уехала ли ма-
шина, (ведь перед поездкой меня, как
и всякого советского человека, выез-
жавшего за рубеж инструктировали,
как я должен вести себя там, и если бы
узнали, что я буду искать деда – эмиг-
ранта – вряд ли бы выпустили) и выхо-
жу в ночной город искать эти адреса.
Одного дома уже вообще не было по-
сле войны, в другом нашел каких-то
стариков, которые знали деда. Тогда я
увидел много персонажей Булгаков-
ского «Бега» – кто сапожник, кто так-
сист – все бывшие офицеры и генера-
лы... Так я и не нашел бы ничего по
этим адресам, если бы один умный че-
ловек не подсказал мне: «Сходите в
русскую церковь: у нас там, как штаб –
все про всех все знают». А это уже был
последний день моего пребывания в
Белграде. Я пошел туда. Прихожу – со-
бор закрыт. Смотрю, какая-то хибароч-
ка рядом и кто-то виднеется там в чер-
ной рясе. Подхожу, здороваюсь, гово-
рю, что мне надо навести справки на-
счет судьбы моего деда. «Как его зо-
вут.» – спрашивают меня. «Лавров» –
отвечаю я. «Сергей Васильевич.» –
уточняет служитель. Я говорю: «Да».
Комментарий К. Лаврова: «Это я
рассказываю анекдот Товстоногову»
«А это – он мне...»
pg_0004
ТЕТ-А-ТЕТ
26
«Так мы с батюшкой его отпевали – он
умер уже!.. – слышу ответ – У вас есть
машина. Могу вам показать его моги-
лу». И мы садимся в машину и едем на
русское православное кладбище. При-
водит он меня к могилке: стоит белый
крест мраморный, в центре – овальная
фотография. Смотрю – сомнений нет:
Лавров Сергей Васильевич. Скончался в
1944 году. Кстати, перед отъездом отец
мне сказал: «Ты можешь не беспокоить-
ся: я убежден, что никаких связей с нем-
цами у него быть не могло, потому что
он всегда терпеть их не мог, а был по-
клонником английской культуры». У ме-
ня был с собой фотоаппарат, я сфото-
графировал могилку, попрощался, и
улетел домой. Когда я привез отцу фото
и все рассказал – он был счастлив.
А через пару лет с какой-то кинемато-
графической делегацией я опять приехал
в Белград. И опять где-то в последний
день я решил навестить могилку деда.
Поехал на кладбище, купил цветы, свеч-
ку. Подошел, постоял. Вдруг ко мне под-
ходит какая-то женщина: «Вы не из Рос-
сии. Не внук ли Лаврова. Мне рассказы-
вал отец Василий, что вы приезжали. А
мой покойный муж, который здесь ря-
дом лежит, очень дружил с вашим де-
дом. Сергей Васильевич так и прожил
жизнь одиноким человеком, новой се-
мьи не завел, жил бедно, а когда скон-
чался – у него остались лишь карманные
золотые часы с золотой цепочкой. Вот на
эти-то часы мы его и похоронили и по-
ставили этот памятник. А у меня остался
портрет вашего деда, который написал
мой муж-художник. Я отдала его отцу
Василию в надежде, что вдруг Вы снова к
нему придете...» Я обрадовался, говорю:
« Спасибо, сейчас же несусь к отцу Васи-
лию!». Приезжаю к его дому. Вышел отец
Василий. Я говорю, мол, так и так... Он
пошел в подвал, принес оттуда запылен-
ный портрет, разгреб пыль: да... дед, в
30-е годы. Я говорю: «Как же я провезу
его через таможню. Поди докажи, что он
не представляет собой какой-либо худо-
жественной или исторической ценнос-
ти...» На что отец Василий молча резко
срывает его с подрамника, закручивает в
трубку, заворачивает в газету и говорит:
« Теперь кладите в чемодан, и все будет
в порядке». Я его поблагодарил, и побе-
жал в гостиницу. Действительно, никто
ничего на таможне не заметил, я приехал
домой, говорю жене: «Посмотри-ка, что
я привез!» Вытаскиваю сверток, развора-
чиваю – и чуть не упал в обморок: весь
портрет потрескался, куски краски отва-
ливаются. Оказывается, отец Василий
неверно скрутил. Скручивать холст надо
красочным слоем наружу, а он сделал
наоборот. И так мне стало обидно! Потом
познакомился я с милейшей женщиной –
реставратором, она взяла у меня этот
портрет, а месяца через два звонит:
«Приходите за портретом». Прихожу.
Стоит мольберт, накрытый тряпочкой.
Она снимает ее – а там портрет, как –
будто вчера написанный! Схватил я его,
поехал в Киев, к отцу. Он повесил порт-
рет у себя в кабинете. А когда отец
умер, я взял портрет себе, и сейчас он
висит у меня дома и напоминает о моем
деде, который прожил такую трудную и
интересную жизнь. С тех пор я в Белгра-
де не был...
А со вторым моим дедом – Иваном
Павловичем Гудимом приключилась
не менее интересная история. К моему
70-летию приезжала в Петербург де-
лать телепередачу очаровательная моя
приятельница, дочка Ираклия Андро-
никова, Катенька. Ездили мы с ней по
городу, и, проезжая Марсово поле, я
говорю: «А вот здесь моя мама роди-
лась. Там были казармы Павловского
полка, а со стороны Аптечного переул-
ка располагались частные офицерские
квартиры, в одной из которых жила
моя мама со своим отцом – штабс-ка-
питаном и матерью». И этот мой рас-
сказ вошел в сюжет. А через какое-то
время у меня раздается звонок: «Это из
военно-исторического архива. Я видел
передачу о Вас, и Вы в ней сказали, что
ничего не знаете о своем деде, кото-
рый служил в Павловском полку. Я по-
копался в архиве, и обнаружил очень
много любопытного. Если хотите, я
Вам это пришлю». И этот милый чело-
век прислал мне большой пакет ксеро-
копий документов личного дела моего
деда, начиная с кадетского корпуса.
Сохранился даже его табель с отметка-
ми! А ведь у нас в семье о нем совсем
не говорили, и на то был ряд причин.
Во-первых, потому что моя бабушка,
его жена, не могла простить ему то, что
он ушел от нее, а во-вторых, потому
что он был офицером царской армии и
это было опасно. Так что все его фото-
графии были у нас сожжены. А теперь
я узнал о том, что в конце жизни дед
ушел из полка по болезни. Но когда
началась империалистическая война,
он написал рапорт и выразил пожела-
ние быть полезным Отечеству. Его сде-
лали командиром санитарного полка,
который уезжал на фронт. Тогда же
дед написал письмо на имя Николая с
просьбой разрешить ему носить Пав-
ловский мундир, хотя он был уже штат-
ским человеком. Но он получил отказ,
потому что согласно Уставу, он имел на
это право только лишь если бы прослу-
жил в полку 25 лет, а он прослужил 22
или 23... И вот командиром санитарно-
го полка дед уехал в Белоруссию – и
там пропал. То ли погиб, то ли умер –
никаких сведений об этом нет...
А потом, копаясь в старинных фо-
лиантах ( есть такие толстые книжки
«Весь Петербург» за 1909, 10, 11 и т.д.
годы), я еще кое-что узнал о деде.
Оказывается, он был страстным охот-
ником, членом Правления Император-
ского охотничьего общества, о чем,
вместе с его званием, должностью и
телефоном и сообщалось в одной из
этих книг. Потом, в томе за какой-то
следующий год, когда он уже ушел из
полка, про него написано просто –
член Императорского охотничьего об-
щества. И, наконец, на следующий год
написано: «Магазин охотничьих това-
ров. Набивка чучел. Гудим Иван Пав-
лович». Его магазин был на Литейном
проспекте, дожив, но уже без хозяина,
Рабочий момент репетиции
pg_0005
6
Убеждения
5
Верность
27
и до наших дней.
В 2003 году, в год 300-летия Петер-
бурга, мы с женой, Валентиной Алек-
сандровной Николаевой отметим зо-
лотую свадьбу. Не могу сказать, что
все 50 лет у нас был лишь сплошной
рай и мир. Бывали и сложные момен-
ты. Но в том, что мы вместе, наверное,
большая заслуга жены, ее удивитель-
ной верности. Я имею в виду даже не
столько супружескую, сколько челове-
ческую верность. Я знаю, что этот чело-
век меня никогда не предавал и не
предаст. У нее очень сильный харак-
тер, и в трудные моменты она всегда
меня поддерживала. Я как-то нравст-
венно всегда опирался на нее.
Мы познакомились в Киеве, куда по-
сле окончания школы-студии МХАТ она
была приглашена в театр Леси Украинки,
где сразу после армии оказался и я. (Я
ведь не учился нигде, а просто после ар-
мии пришел в театр и сказал, что хочу
быть артистом. И, как ни странно, меня
взяли. Во вспомогательный состав. Я бе-
гал в массовке, получал 33 рубля, и был
счастлив.) А через год после этого при-
ехала пятерка молодых артистов из Моск-
вы, в том числе и Олег Борисов, и моя бу-
дущая жена Валентина. В тот год была
очень снежная зима, и мы (а я был тогда
секретарем комсомольской организации
театра) решили мобилизовать нашу мо-
лодежь на очистку тротуаров у театра от
снега. Но Валентина не пришла на суббот-
ник. И я вызвал ее на ковер, чтобы пропе-
сочить. Но она стала так «стрелять» в ме-
ня глазами, что никакого выговора не по-
лучилось, и с этого все и началось.
Надо сказать, что в нашем актерском
дуэте я долгое время был «пристяж-
ным», вторым номером. Она у меня бы-
ла ведущей в профессиональном смыс-
ле. Она же окончила знаменитое учеб-
ное заведение, была способной моло-
дой актрисой, хороша собой, играла ге-
роинь... А я так... в массовочке бегал.
Когда нас пригласили приехать в Ле-
нинград, в БДТ, в 1955 году, приглашали
главным образом ее, а не меня, а меня
уж так... в придачу, как довесок. Конеч-
но, я комплексовал по этому поводу, хо-
тя по нашим актерским разрядам я как-
то довольно быстро догнал ее в этом
плане и мы были вровень. Еще в Киеве
мне уже стали давать какие-то ролиш-
ки, и мы что-то вместе с ней играли (она
– Надю, а я – Грекова во «Врагах», или
она – Клариче, а я – Сильвио в «Слуге
двух господ». Но все-таки то, что у меня
нет диплома, – долгое время меня заде-
вало, и я даже чувствовал некий прес-
синг со стороны каких-то официальных
организаций: « Ну, это неуч какой-то...»
Потом, правда, про это забыли, и пошли
звания всякие, и меня даже звали много
раз преподавать в театральный инсти-
тут, но я отказывался, говоря, что не
имею права, поскольку сам без теат-
рального образования.
А Валентина Александровна и по
сей день работает в БДТ. Правда, ее
актерская судьба сложилась не так
счастливо, как моя. Она немало игра-
ла, но у женщин, к сожалению, в теат-
ре жизнь еще сложнее, чем у мужи-
ков. Ну, хотя бы в силу того, что жен-
щин в труппе всегда значительно
больше, а ролей меньше – и эта про-
порция всегда болезненна. Поэтому
зачастую многие наши очень хорошие
актрисы играют редко, а жажда выхо-
дить на сцену так свойственна этой
профессии. Недавно вот наша замеча-
тельная актриса Мария Александров-
на Призван-Соколова, которой уже за
девяносто, и она этого не скрывает,
меня теребила: «Кирочка, я давно уже
ничего не играла...»
Признаться, до сих пор жалею, что в
молодости прошел мимо самого пре-
красного времени – студенчества. Это
время я провел в армии. Хотя для моего
характера это не прошло даром, и за это
я очень благодарен судьбе. Мне очень
помогла эта суровая армейская жизнь.
Пять лет я прослужил в авиации на Ку-
рильских островах – в полном отрыве от
мира. Мы жили в протекающих землян-
ках, в страшных бытовых условиях... Но
тогда-то, собственно, я и решил стать
артистом, потому что там просто потре-
бовалась какая-то духовная отдушина,
и мы занялись самодеятельностью. Я
очень увлекся этим и потом, когда уже
демобилизовался, ни о чем, кроме, как
об актерстве, больше не думал.
Я сформировался и стал человеком
именно в тех тяжелых армейских услови-
ях, и на всю жизнь остался лишенным
многих актерских недостатков, которые
свойственны нашей профессии: какой-то
инфантильности, даже среди мужчин,
некоей экзальтированности. Я крепче
стою ногами на реальной земле, и поэто-
му никогда не участвовал и не участвую
ни в каких интригах. Конечно, не то, что я
таким незапятнанным, чистеньким про-
жил всю жизнь, но какие-то понятия чес-
ти, правды и внутренней верности каким-
то моим собственным идеалам – я не пре-
давал никогда. И в каких-то крупных во-
просах я всегда старался не идти на ком-
промисс с совестью. Я не поступался
принципами, но, другое дело, что со вре-
менем у меня могли меняться какие-то
принципы. И многое для меня открыва-
лось. Вообще я считаю, что человек, кото-
рый раз и навсегда сформировался и не
меняется в течение жизни, не терпит ни-
каких разочарований, – это очень опас-
ный человек. Разве можно прожить длин-
ную большую жизнь – и в чем – то не за-
блуждаться, не раскаиваться, не приоб-
ретать какие-то новые черты.! Правда,
принципами общечеловеческими, таки-
ми, как не предавать, не изменять дружбе
и т.п. – такими я не поступался никогда.
Я не допускаю, чтобы меня кто-то
унижал, попирал мое человеческое до-
стоинство. Я не боялся сопротивляться,
хотя внутри, конечно, как и у каждого че-
ловека, наверное, страх существовал...
Но в каких-то моментах я как-то не ду-
мал об этом. Вот такой маленький при-
мер, ерундовый: Григорий Васильевич
Романов, первый секретарь обкома пар-
тии, царь и бог в то время, проводит со-
вещание в Смольном, на котором разно-
сит в пух и прах постановку Малого
оперного театра – балета, который ста-
вил Юрий Любимов, а балетмейстером
был совсем еще молодой тогда и никому
не известный Виноградов. Постановку
ругают за формализм, и еще за тысячу
Лавров всегда был органичен в роли
советского офицера
pg_0006
7
Счастье
ТЕТ-А-ТЕТ
грехов, но мне этот балет понравился.
«Кто хочет выступить.» – спрашивает
Романов. И несколько человек, естест-
венно, выступают в русле сказанного
первым секретарем. Вопрос по сути дела
был уже решен, а вместе с ним одно-
значно могла быть решена и участь са-
мого Виноградов как молодого балет-
мейстера. Вдруг Григорий Васильевич
спрашивает: «Может быть, у кого-то есть
другие точки зрения.» В зале одобри-
тельный гул: «Нету, нету...» И вдруг как
будто кто-то дернул меня за веревочку –
и я поднимаю руку. Все триста человек в
изумлении и любопытстве поворачива-
ются: кто же это такой. Романов говорит:
«Пожалуйста, товарищ Лавров». Выхожу
на трибуну и говорю, что Виноградов,
по-моему, очень интересный балетмей-
стер, а его спектакль – очень любопыт-
ная, неожиданная работа, попытка вне-
сти в нашу классическую школу нечто но-
вое, современное. К тому же, добавляю,
что принимая сейчас отрицательное ре-
шение, мы, по сути, зачеркиваем судьбу
этого молодого и безусловно талантли-
вого человека. В зале повисла тишина. И
надо отдать должное Григорию Василье-
вичу – в результате он смягчил все фор-
мулировки, и такого зубодробительного
решения уже не было. Страшно мне бы-
ло. Я ведь ставил тогда под удар свою
репутацию, ведь Романов ко мне очень
хорошо относился. Но в тот момент я об
этом не думал. Позже, правда, ужаснул-
ся, что могло все повернуться и иначе...
О том, что я человек счастливый, я
понял с самого начала, но особенно ост-
ро ощутил это, когда кончилась война, и
я остался жив. Я – 25-го года рождения,
и моих сверстников осталось очень ма-
ло. Вообще у меня жизнь – это сплош-
ная полоса удач. Во-первых, остался
жив. Во-вторых, попал в театр и всю
жизнь занимаюсь любимым делом. Хо-
тя, если бы сложилось иначе, думаю, то-
же был бы счастлив. Еще перед войной я
поступал в мореходное училище – и это
было не простое мальчишеское увлече-
ние – быть непременно моряком. У ме-
ня и по сей день возникает необъясни-
мое волнение, когда я попадаю на ка-
кой-нибудь корабль, или просто стою
на берегу – и передо мной это море,
этот горизонт, и просто пахнет водой...
Безусловно, счастливый случай, что я
попал сначала в замечательный коллек-
тив театра Леси Украинки, которым ру-
ководил К.П. Хохлов, человек высочай-
шей культуры, Потом – в лучший театр
мира – БДТ времен Товстоногова, и сыг-
рал много ролей в его спектаклях. Ко
мне шеф очень хорошо относился, и у
меня с ним были замечательные отно-
шения. Кроме одного случая, когда он
вдруг перестал меня замечать. Я не мог
понять, что такое, потому что я всегда от-
носился к нему с огромным почтением и
считал и считаю, что лучшего режиссера
быть не может. А ему нашептали (возле
великих личностей всегда много крутит-
ся разных прилипал) про меня гадость, к
которой я не был причастен. Однажды
как председатель ВТО Ленинграда я был
приглашен для беседы о состоянии дел
по театрам к Романову. Мы беседовали с
глазу на глаз, сначала о театрах вообще,
а потом – о БДТ. А надо сказать, что от-
дел культуры тогда был очень настроен
против Товстоногова. И Романов, кото-
рый в театре бывал довольно редко, был
напитан тем, что ему наговаривали со-
трудники отдела. И я вдруг чувствую, что
от него идет такое неприятие Товстоно-
гова. Значительную часть нашего диало-
га я объяснял ему, что такое Товстоногов
и что такое БДТ для города. В какой-то
мере мне удалось поколебать его отри-
цательное отношение к Георгию Алек-
сандровичу. А шефу, как выяснилось,
какие-то «доброжелатели» доложили
всё совсем иначе. Сказали, дескать, что
Лавров с Романовым замышляют убрать
Вас из театра, и Лавров мечтает занять
Ваше место. Хотя для меня даже поду-
мать об этом было немыслимо! И вот я
вижу, что шеф стал со мной очень холо-
ден, проходит мимо и не смотрит в мою
сторону. Я не выдержал. Терпеть не могу
во взаимоотношениях с людьми какой-
то неопределенности. Прихожу к нему в
кабинет, он сидит мрачный. Я говорю:
«Георгий Александрович, мне показа-
лось, что вы изменили свое отношение
ко мне. Хотел бы выяснить, что произо-
шло». И вдруг он как с цепи сорвался:
«Да, Кира! Я должен Вам сказать, что...»
И начинает мне все это выкладывать. Тут
уже я взвился: «Да как вы могли. Неуже-
ли за 25 лет Вы еще не поняли, как я к
Вам отношусь, и что я вообще не спосо-
бен на такие вещи.» Короче говоря, мы
расстались в еще более хороших отно-
шениях, чем они были у нас до этого. И
дали друг другу слово, что никогда ниче-
го не будем держать за пазухой, и любые
претензии, которые вдруг возникнут, бу-
дем высказывать друг другу в лицо. И
действительно, у нас до самой его смер-
ти были очень доверительные отноше-
ния – и не только театральные, но и чис-
то человеческие – мы с ним делились са-
мым сокровенным.
...Популярность, которая в один
прекрасный момент к нему пришла,
поначалу грела его тщеславие. Ему
нравилось, когда просили автограф,
всюду приглашали. Но как-то очень
быстро это превратилось для него в
малоприятное обязательство дер-
жать себя все время под контролем.
И стало мешать каким-то его при-
вычкам. Например, он очень любит
ходить один пешком, чтобы по доро-
ге к нему никто не приставал. От его
дома до театра 45 минут ходьбы, и
он очень любит этот маршрут. Прав-
да, теперь у него есть служебная ма-
шина, но все равно время от времени
он старается ходить пешком.
По природе он самоед и неуверен-
ный в себе человек. Поэтому каждая
новая роль для него сложна, и у него
нет ощущения большого опыта за
плечами, который помогал бы, когда
он приступает к работе... Каждый раз
он очень волнуется, получится ли. Так
что почивать лаврах он не умеет...
Заслушивалась и записывала
Знаменитые «Мещане» по М. Горькому